ТЕАТР КАК ВМЕШАТЕЛЬСТВО В ЛИЧНУЮ ЖИЗНЬ
Интервью с Виталием Фёдоровым, режиссером спектакля «Бонни и Клайд»
Актёр и режиссёр хабаровского ТЮЗа Виталий Фёдоров впервые привез в Москву свой спектакль-исследование «Бонни и Клайд», который прошел в театре «Практика» 14 ноября. Сюжет постановки основан на реальной истории, произошедшей в ноябре 2016 года, когда двое подростков забаррикадировались в доме, открыли огонь по полиции, а затем покончили с собой. В 2018 году работа стала лучшим эскизом на фестивале актуальных текстов «Наша тема» и вызвала бурю обсуждений. Мы поговорили с Виталием о том, как зарождался спектакль, какие методики работы с подростками открылись в процессе создания постановки и почему современные Бонни и Клайд живут в каждом из нас.
Почему вас заинтересовала история именно Кати и Дениса, а не керченского стрелка, например, или других подростков, оказавшихся в трудной ситуации?

Эта работа была сделана для фестиваля «Наша тема», один из слоганов которого – «мы хотим поговорить со зрителем на темы, о которых невозможно молчать». После того, как мне попалась в новостях история Кати и Дениса, я понял, что она из меня не выходит. А когда у меня внутри есть боль, если её не высказать и не выработать, то она останется гематомой и начнет отравлять организм. Тогда я делаю спектакли, использую театр как терапию. И вот эта история зацепила меня, стала проситься наружу. Потом подвернулся случай: мне надо было задействовать в театре юную девушку, которая связалась с плохой компанией. Я начал работу на коленке, а потом понеслось, и мы уже не могли остановиться.

Насколько я понимаю, это спектакль-исследование. То есть вы не концентрируетесь на истории псковских бонни и клайда, каждый подросток рассказывает свою. Тогда получается, что судьба Кати и Дениса идёт как сквозная линия или своеобразный базис?

И то и другое, потому что сначала я рассказал ребятам о тех событиях, мы посмотрели полуторачасовую трансляцию, которую подростки вели перед самоубийством, почитали комментарии. Там есть страшные записи, на них было невозможно смотреть, потому что в них зашкаливал уровень ненависти. Они меня больше всего стали двигать к тому, что эту историю надо нести в мир. Нам захотелось разобраться в произошедшем, но в ходе исследования в команде возникли неоднозначные реакции. Грубо говоря, все начали винить всех. Стало ясно, что мы не сможем легко разобрать эту историю, а спекулировать на чужой судьбе не хотелось. Тогда мы поняли: дело в том, что Денис и Катя подошли к черте и зашли за неё. У каждого в жизни есть такая точка невозврата, к которой человек подходил и был рядом с возможной трагедией. И я предложил ребятам посмотреть на себя сквозь эту призму, чтобы они начали вспоминать свои истории, когда тоже были на грани. Многие из них я не стал брать, потому что они совсем уж трешовые (сумасшедшие – здесь и далее прим. автора). Но матрица сохранилась. Я её называю «интервью на фоне трагедии», потому что трагедии происходят повсюду, и что нас сберегает от этой трагедии — непонятно.

Наверняка во многих подростковых историях обнаружились схожие триггеры. В таком случае, какой получилась основная проблематика спектакля?

Да, схожесть колоссальная, и понимаешь, насколько мы все одинаковые, идём по одним и тем же граблям. Спектакль специально сделан по нарастающей: сначала говорят дети-подростки, потом артист из детского дома, он постарше, а завершает это всё бабушка, которая сама в молодости была «оторвой». Получается срез разных социальных групп. После спектаклей у нас случаются большие обсуждения, и на них говорят об одном: у всех одинаковые триггеры — проблемы с родителями, непонимание, неумение слушать. Это, вроде бы, общие слова, но никто не может вырваться из этого круга. Непонимание складывается по капельке, а переполняет стакан всего одна капля. Одна. Вот у них (у Кати и Дениса) это и случилось. На обсуждениях родители со слезами говорят: «Надо, чтобы дети посмотрели», — а дети: «Нужно, чтобы родители этот спектакль увидели». Но для обоих эти слова —­ некий акт запугивания. Родители считают: «Вот, до чего всё можно довести», — а ребенок говорит: «Вот, до чего ВЫ нас можете довести». А что делать, чтобы этого не было? Как оказалось, у многих есть творческие находки, секреты того, как договариваться. И на обсуждениях они начали эти секреты друг другу передавать. Мне кажется, это достижение нашего спектакля.

Если вы используете личные истории, то как проходят репетиции? Как вы поддерживаете в подростках эмоциональный настрой?

Мы сыграли «Бонни и Клайд» всего раз шесть-семь, поэтому репетиций как таковых нет. Такой документальный спектакль нельзя растиражировать, иначе он стал бы чем-то неживым… Мы его показываем, когда я подмечаю, что у ребят есть какая-то нервность, надо выпустить пар, а сцена все принимает. Это творческий переключатель. Еще одна миссия — своими историями спасать людей. Ребята настроены, чтобы их рассказы кому-то помогли.

Когда мы ставили спектакль, некоторые сдавали ОГЭ, не знали куда поступать, проблемы были живые. О чем болело, про то мы и говорили. А сейчас время прошло, жизнь ребят стала благополучнее: кто-то перешёл на второй курс, у кого-то девушка появилась. Они начинают рассказывать те же истории, но это уже мёртвые истории. Я понимал, что новые найти уже не удастся и приходилось актёров раскачивать. Настраивались мы чужой болью. У меня есть большая подборка тем, на которые надо обязательно поговорить, их нельзя убирать в долгий ящик. Когда их поднимаешь, то по законам эмпатии ребята обновляются. Поэтому я надеюсь, что у нас получится так творчески обновиться в Москве.


Когда ребята были еще совсем подростками, как вы им объясняли, что есть материал, который надо проанализировать и на его основе создать историю? Легко ли им давалась работа с документальным базисом, ведь не всем взрослым это порой удается?

Им он легко дался. Слона съесть целиком невозможно, а постепенно можно. Я на них не взваливал всё сразу, просто предложил обсудить такую тему. А потом все оказались на одной волне, мы писали друг другу ночью: кто-то нашел интервью, кто-то новую информацию отрыл, записи… Этот путь мы прошли вместе, постепенно. Ребята работают с личным, поэтому важнее было чистить их истории от позиций «здесь я жертва» и «тут я молодец». Мне вообще с детьми проще, чем со взрослыми. Когда мы ставили «Бонни и Клайд» в Чите уже с другими ребятами, я понял метод. Всё, что нужно людям, и, в особенности, подросткам, — слушать их и любить. Они сразу это видят. Мой метод — общаться на равных и давать высказываться, тогда любой документальный материал получится.

Получается, что «Бонни и Клайд» в некотором роде создал свою особую систему взаимодействия с подростками-актёрами?

Да, и в итоге мы сейчас выиграли президентский грант и делаем следующую работу с психологом и методистом, чтобы потом отдать её миру. Мы сформулировали тезис: «Театр как вмешательство в личную жизнь». Те люди, которые через наш театр прошли, они словно изменились под воздействием терапии. Я верю, что, может быть, всю жизнь занимался театром, чтобы сейчас перейти к более социальной работе.

Как живет документальный театр на Дальнем Востоке?

Практически, он не живет. Когда-то тут были посеяны зёрна документального театра, но позже о них забыли, и сейчас наш Хабаровский ТЮЗ — оплот современного, живого творчества на Дальнем Востоке. Мы постоянно пробуем, ищем новые формы, хотя системы нет, к сожалению. Но мы надеемся, что в скором времени она появится и посеянные зёрна взойдут.

Вы сами планируете дальше развиваться в документальном театре?


Когда я посчитал свои режиссерские работы, понял, что все они являются документальными. Выяснилось, что только с документом я и работаю, просто использую разные средства художественной выразительности. «Бонни и Клайд» — это как раз минималистичный документальный театр. Нет ничего интереснее, чем настоящая человеческая судьба.

Чего вы ожидаете от фестиваля «BRUSFEST»? Останетесь ли после своего показа, чтобы посетить ещё какие-то события?

Основная группа ребят улетит, но я останусь до конца фестиваля. Ещё наш ТЮЗ специально везёт молодых режиссеров, чтобы они посмотрели фестивальные работы. Это очень важно для нашего театра. А то, что делает «BRUSFEST» — очень круто. У меня большие ожидания, думаю, будет высокий уровень спектаклей. Кстати, когда мы приедем, 13-го числа, в Москве будет Кастеллучи (итальянский режиссер Ромео Кастеллучи приедет на «Сезон Станиславского» с постановкой «Лебединая песня»), и меня звали на его показ, но я понял, что не пойду, потому что не хочу пропустить ни одного фестивального спектакля. Как в том анекдоте: «Извини, Кастеллучи, но у меня BRUSFEST».
Автор: Александра Чураева
Фото: Facebook.com
Made on
Tilda