СМЕРТЬ НА РАБОТЕ
ОБРЕСТИ КОНТРОЛЬ НАД СМЕРТЬЮ
Интервью с режиссёром спектакля «Смерть на работе»
Семеном Александровским
Режиссёр и основатель санкт-петербургского Pop-up театра Семён Александровский представляет на фестивале «BRUSFEST» два проекта: созданную в пространстве библиотеки СТД аудиопостановку «Время, которое…»
и российскую премьеру спектакля «Смерть на работе», сделанного с финскими исполнителями на фестивале «Балтийский круг». Разговор о процессе рождения обеих постановок и о контексте, в котором они существуют, получился таким подробным, что Медиацентр фестиваля решил разделить его на две беседы — о каждом из спектаклей. В первой обсуждаем финские гастроли, открывшие фестиваль памяти Дм. Брусникина.


Как возник замысел спектакля «Смерть на работе»?


Этот спектакль задумался довольно давно, в 2016-м году, когда я в финском городе Лаппеэнранта делал проект «Кратковременное». Тогда продюсер, родом как раз из этого города, познакомил меня со своим другом детства. Мы с ним встретились в баре и спрашиваем: «Почему ты не пришёл на наш спектакль?», а он отвечает, что было много работы. Выяснилось, что он могильщик, причём очень харизматичный могильщик.

Он и стал вашим первым героем?

Да. Мы с ним сидели за барной стойкой, обсуждали его работу. У него очень хорошее циничное чувство юмора. Мы сидим, а он вдруг говорит: «Главное, что я поклонник Фрэнка Заппы!» — открывает рубашку, а там изображение Фрэнка Заппы во всю грудь. Вот такой колоритный персонаж.

Почему вас так заинтересовала тема смерти?


Когда я приехал в Лаппеэнранта — а это очень маленький тихий городок, — по дороге от вокзала до театра такси проехало мимо трёх кладбищ. При этом на улицах практически не было людей. И в разговоре с могильщиком я спросил: «Неужели это город, куда люди приезжают умирать?» Оказалось, что, шутки шутками, а Финляндия — самая умирающая страна Европы, в ней самое старое население. Они буквально вымирают. Революционеры 60-х постарели или стали консерваторами, поэтому уже давно не меняется политическая власть. Поколение бэбибумеров получило все возможности для состоятельной, богатой жизни, и сейчас они стареют, а следующее поколение уезжает из страны, так как не видит перспектив жизни в ней. Молодые не хотят учиться в университете, потому что профессия и работа не гарантируют возможности даже купить себе квартиру. Когда мы обо во всех этих аспектах начали рассуждать, я понял, что это станет темой следующего спектакля, потому все вопросы очень интересны и достойны исследования.


Но между замыслом и реализацией прошло несколько лет…


Разговор всё-таки был в баре. С одной стороны, там рождаются великие идеи, с другой— никто никому не обязан. Тем не менее, спустя какое-то время продюсер вернулся ко мне и предложил инициировать проект с театральным фестивалем «Балтийский круг». Мы написали заявку, познакомились с куратором фестиваля — она приехала в Петербург, посмотрела «Другой город» (променад-спектакль Семёна Александровского — прим. автора), — мы погуляли, поболтали и подружились. Они подали заявку на грант, но получили его не сразу, а только на следующий год. То есть, от задумки до спектакля прошло порядка двух лет.

Вы немного рассказали о первом герое своей постановки. Как в спектакль отбирались остальные персонажи?

Я несколько раз ездил в Финляндию, проинтервьюировал порядка тридцати человек, которые в своей профессиональной деятельности так или иначе взаимодействуют со смертью. Среди них были разные люди из церкви, из паллиативной помощи, владелец частного крематория, профессор, который занимается death studies… У нас сложилась команда из четырёх героев. Первым стал тот самый могильщик из Лаппеэнранта. Когда мы приехали собирать материал, он нам провёл экскурсию по кладбищу, показал азы своей работы, а потом сидел с нами на вокзале и вел философские беседы — удивительный человек!

Второй герой — лютеранский священник Кай Сандинмаа. Это довольно скандальный персонаж, потому что за два года до нашей встречи он первым совершил в Хельсинки церковный ритуал венчания гей-пары. Формально это было разрешено лютеранской церковью, но на практике в Финляндии не применялось, местная церковь не давала карт-бланш. А он провёл церемонию, за что по решению церковного суда получил нарекание и его сослали работать на кладбище. Во время того суда он заковал себя в деревянные позорные колодки, и после повторял эту перформативную акцию по всей стране, когда случались эпизоды, вызывавшие у него чувство острого стыда. Когда мы встретились, он уже работал на кладбище, проводил похороны на окраине Хельсинки. Находясь целый день среди могил, он начал задаваться вопросом, что за люди в них похоронены, стал проводить исследования и писать большие тексты в фейсбуке — там потрясающие истории. По этим текстам мы его и нашли.

Потом мы искали человека, который играет музыку в церкви, и встретили героиню с потрясающей личной историей: в то время, когда это было совершенно невозможно и не принято, она реализовала свою мечту — стала органисткой в церкви. В Хельсинки была ещё интересная история про женщин-священников, как они боролись за право быть священнослужителями, но история священника у нас уже была, поэтому я выбрал органистку.

Четвёртый герой нашего спектакля — Сара Пааволайнен, которую мы встретили в похоронном агентстве. По невероятному стечению обстоятельств она оказалась известной финской актрисой и политической активисткой. Это одна из первых публичных персон в Финляндии, которая воспитывала ребёнка с аутическим спектром и открыто об этом говорила. Она родила дочь больше тридцати лет назад, когда выпускалась из театральной академии и уже была довольно известной. Тогда она не пошла работать в театр на full-time, потому что должна была заботиться о ребёнке. Снималась в сериалах и фильмах как приглашённая актриса, но после пятидесяти лет новых ролей почти не стало, и она не захотела сидеть на безработице, а прошла курсы по работе с людьми в похоронном доме. При этом время от времени она продолжает играть и сниматься.

Из историй этих четырех героев и складывается наш спектакль. Они рассказывают о похоронном ритуале, о статистике смертности в Финляндии и очень важную роль играют их личные отношения с профессией.

Меняется ли текст, который они произносят? Он чётко зафиксирован или в нём есть пространство для импровизации?


В нём большое пространство для импровизации, потому что невозможно, да и не нужно, чтобы здесь артисты играли заученную пьесу. Часть текста нами заготовлена на карточках, герои её читают, а дальше в спектакле заданы моменты диалога, конкретных историй или анекдота. Обсуждение похоронного ритуала структурировано вопросами, которые задаёт пятый герой спектакля — анимированный скелет, — и профессионалы отвечают на вопросы в той области, где у них наибольшая компетентность. Мы играли этот спектакль три раза, и текст на них был довольно близкий по содержанию, хотя слова могли меняться. Внутри спектакля есть важная часть — похоронный ритуал, который проводится священником во время спектакля. Он повторяет особенности лютеранского прощания с усопшим, когда пастор интервьюирует родственников, узнаёт подробности о покойнике и на основании этих разговоров пишет погребальную речь. Для неё нет никакого канона: каждый служитель церкви делает это в меру своего литературного таланта. Наш герой пишет эту речь во время спектакля. Каждый раз она звучит по-разному. А хороним мы то, что выбирают зрители – глупость, тоталитаризм, сексизм, дождливую погоду, долги и все что они предложат.

Визуальный образ постановки поначалу пугает: на сцене расставлено множество стульев, и заполненными окажутся только четыре из них. Вы не впервые работаете с Ксенией Перетрухиной, как оформлялось пространственное решение в этот раз?

Мы с Ксюшей всегда долго обсуждаем, с чем работаем и что является предметом исследования, а дальше она придумывает этому физическую среду. В этот раз мы хотели сделать лёгкий спектакль, чтобы его можно было развернуть и свернуть в любой стране. Поэтому мы используем только три стола, двенадцать стульев из ИКЕИ, и растения — вереск и туи в зале. Всё довольно просто, но в этом есть идея, некий эквивалент мысли которая становится темой для исследования спектаклем.

Ваш спектакль на фестивале «BRUSFEST» заявлен как российская премьера. Планируются ли дальнейшие его показы в России?

«Смерть на работе» сделана в ко-продукции Pop-up театра и фестиваля «Балтийский круг», и по условиям фестивального гранта находится в нашей собственности. Я долго ждал момента, когда мы сделаем российскую премьеру. Дело в том, что Pop-up театр не владеет площадкой, у него нет финансирования, а получить грант на проект сложно, потому что число отечественных грантодателей очень ограничено. Нам было сложно самим организовать привоз этого спектакля, несмотря на что, что он очень минималистичен. Поэтому показать его мы смогли только благодаря фестивалю «BRUSFEST». Я очень хочу сыграть этот спектакль в Петербурге, но пока нет партнёра, который бы мог взять на себя расходы по его привозу. Всё это непривычная для меня деятельность, ведь обычно я занимаюсь выпуском спектаклей, а не их гастролями. Но, может быть, эта ситуация спровоцирует меня и директора Pop-up театра Настю Ким расширить нашу деятельность и провести гастроли. Мы готовы и хотим показать этот спектакль, где угодно — в Красноярске, Новосибирске, на Сахалине. Артисты настроены дальше его играть. Пока у нас есть договоренности только с европейскими фестивалями.

Возвращаясь к теме спектакля, отмечаете ли вы национальные отличия в восприятии, обсуждении, фольклорном существовании темы смерти?

Да, безусловно. Герои постановки — лютеране, это очень сильно влияет на ментальность и восприятие. У них совсем другая церковь, революционная, трансформировавшая христианство. В последние двадцать-тридцать лет она очень сильно меняется — сейчас на похоронах могут играть на органе Майкла Джексона, и это будет нормально. Разница с нами колоссальная. Я поговорил с довольно большим количеством церковных служащих, и главных их посыл — «церковь для людей, а не люди для церкви». Их церковь — это общественный институт, который очень демократично входит в публичную жизнь. Например, есть даже атеистическая церковь — специальное место для прощания с покойным. В нём ритуал похорон реализуется по традиционной схеме, но без религиозной риторики. Это, конечно, очень сильно отличается от российской и постсоветской ментальности.

Вы провели тридцать интервью с людьми, которые непосредственно связаны с индустрией смерти. Насколько сильно меняется восприятие человеком жизни в ситуации регулярного соприкосновения с этой темой?

Довольно серьёзно. Люди, с которыми мы дошли до глубокого уровня откровенности, для себя находили ответ, почему они в этой профессии — всегда имеется некая психологическая подоплёка личного характера. Например, Сара родила дочку с пороком сердца, которой постоянно требовались операции. У неё есть ещё два здоровых сына, появившихся позже, но с девочкой они постоянно балансируют на пороге смерти. В нашем разговоре она сказала, что «возможно, это некая попытка рационализировать и даже обрести некий контроль над смертью». На священника повлияла проблема подросткового суицида, когда он столкнулся с ней на втором курсе семинарии. В 70-е она была очень острой, и несколько его друзей ушли из жизни, что тоже сильно на нём отразилось. То есть, зачастую людей толкают работать со смертью довольно глубокие мотивы — кто-то в них отдаёт себе отчёт, а кто-то нет, но это не случайная работа. К ней человека иногда приводит серьёзное, ответственное решение а иногда и случайность, которая становится судьбой.

Автор: Анна Юсина
Фото: Глеб Кузнецов
This site was made on Tilda — a website builder that helps to create a website without any code
Create a website