ОБЪЯТИЯ СТРОЯТ МОСТЫ
Интервью с Ксенией Перетрухиной, куратором выставки «Человек размером с дом» и художником спектаклей «Смерть на работе» и «Пограничное состояние»
Первый международный фестиваль «BRUSFEST» неофициально начался с открытия выставки «Человек размером с дом», развернувшейся на пяти этажах Образовательного центра ММОМА и в каждом пространстве по-новому раскрывавшей личность Дмитрия Брусникина — актёра и режиссёра, ученика и педагога, творца, друга, Человека. О работе над созданием этой выставки, а также об оформлении спектаклей Семёна Александровского «Смерть на работе» и Юрия Квятковского «Пограничное состояние» Медиацентр фестиваля поговорил с художником Ксенией Перетрухиной.
ВЫСТАВКА О БРУСНИКИНЕ

Вы активно включены в большинство событий, почти ежедневно проходивших на выставке «Человек размером с дом». Каким стал для вас этот месяц?

Мне кажется, за этот месяц целая жизнь прошла. Меня на улице встречают люди, говорят: «Мы идём с выставки» — или — «Мы вчера были на выставке, можно я вас обниму?» — и мы обнимаемся. Наверное, нас Дима научил, что объятия строят мосты между людьми. Я настаиваю, что это часть его метода. Можно обнять другого человека и выразить свой интерес и своё принятие — такое невербальное действие, в котором вы никогда не ссоритесь, гораздо важнее, чем слово.

Кто приходит на выставку? Наверняка не все посетители знали Брусникина.

Для меня это очень важный момент. Сначала я хотела написать два кураторских текста — «для тех, кто знал Брусникина» и «для тех, кто не знал Брусникина» — и повесить их рядом. Но к моменту открытия стало понятно, что для тех, кто его знал, не нужен никакой текст.

Есть ещё один важный момент. Долгое время своей жизни я посвятила современному искусству, создавая работы, которые интересны и нужны крошечной аудитории. А сейчас мне важно работать над проектами, связывающими поколения, доступными людям разных возрастов, чтобы и бабушка, и подросток, и мамочка с малышом — что-то для себя находили. Для этого необходима многоэтажная стратегия, где на каждом уровне прочитываются разные смыслы, не входящие друг с другом в противоречие. Такое искусство не разделяет людей на группы по интересам, а становится местом встречи этих разных групп.

Что было самым сложным в подготовке выставки?

Этот проект занял полгода моей жизни, в него были вовлечены три организации [фестиваль «BRUSFEST», фестиваль-школа «Территория» и Московский музей современного искусства — прим. ред.]. Самое трудное — понять, как рассказать о человеке. Что рассказывать? Если произнести «биографическая и мемориальная выставка» — уже скучно, да? — Была попытка не сделать её такой. Например, на третьем этаже есть линии официальной биографии: родился-женился-получил орден… А другими буковками там же написана субъективная биография с совершенно другой иерархией: «в Крым ходили, в палатках жили» — вот что важно. Мы с вами сейчас в кафе сидим [на первом этаже выставки — прим. автора] и передо мной на стекле написано, что Дима ягодки любил, Брусникин — это неспроста. Ведь здесь даже не факт! Это замечание его друга. Оно важно? — У меня от него и мурашки, и нежность. Так складывается поэтический портрет человека. Мне важно, что Дима был очень любящим человеком, очень щедрым, он раздавал себя — и у всех есть кусочек Брусникина.

Вы не раз называли самым ценным из наследия Брусникина его метод. В чём он состоит?

Дима сформулировал очень важную мысль, что никакая, даже самая гениальная педагогическая система не вечна. Идёт время, и она нуждается в обновлении. А как её обновлять? Через что? — И он придумал индивидуальную педагогику: всматриваясь в студента, изобретал для каждого собственный педагогический подход. На мой взгляд, это грандиозно: не учить всех одному и тому же, а понять, в чём индивидуальность человека. Брусникин её взращивал, пестовал. И сам учился у молодых: вглядывался, обменивался опытом. Так его педагогика была обновляющейся и горизонтальной. Этот опыт принёс плоды, создав феномен Мастерской Брусникина. И нас штырит от их команды и магии, благодаря которой они смогли договориться!

Интересно, как формировался и вырабатывался этот метод.

Когда я начинала изучать биографию Димы, я этого не знала. Мне было важно, что он всегда находился в команде, в связке и — не в роли лидера. Младший брат, он тянулся за старшим, общался с его друзьями, читал те же книги и поступил в тот же институт. Потом появился Олег Ефремов — любимейший учитель, гора, защита. У ближайшего друга Брусникина, Ромы Козака, тоже были выраженные лидерские качества. Рома был затейником и внешним руководителем, а Дима — серым кардиналом. Когда Ефремов и Козак умерли, пришёл момент Брусникину выйти из теневой позиции. И он выстроил свою систему как пелотон. Для тех, кто не совсем представляет, что это, расскажу: гонщики во время езды составляют геометрическую структуру, которая позволяет лучше преодолевать сопротивление ветра. Если ехать по одному, каждый покажет результат хуже, чем в команде. Птичий клин — тот же пелотон, птицы не преодолеют длинный путь в одиночку, они долетят только группой.

ХХ век научил нас подчиняться и отдавать приказы. Мы умеем хорошо существовать в иерархии: либо подчинённые, либо начальники — обе позиции комфортные и очень рабочие. Непросто существовать на равных, уважать собеседника, договариваться. Поэтому опыт Димы ключевой для XXI века. Он в своей мастерской организует этот пелотон и берёт на себя сопротивление ветра, чтобы мы все вместе дошли дальше.

«СМЕРТЬ НА РАБОТЕ»

Официальным открытием «BRUSFESTа» стала российская премьера спектакля «Смерть на работе», который вы делали вместе с Семёном Александровским. Как был задуман этот проект?

В Финляндии Семёну предложил сделать спектакль про старение нации — это актуальная проблема для многих европейских стран. Семён вдохновился, взял интервью у гробовщика — кто больше него знает о старении — и постепенно проект сместился к исследованию темы смерти. Литературный редактор Хюде [Юкка Хюде Хютти, драматург спектакля «Смерть на работе» — прим. автора] помог в поиске четырёх героев: могильщика, бывшей актрисы, которая сейчас работает в похоронном бюро, кантора и разжалованного священника. Получился свидетельский театр. Я на этих гастролях смотрела, как живые люди — не актёры — существуют на сцене, и думала о важности такого витка искусства, когда свидетели могут на большой сцене просто рассказывать про свою жизнь.

Какой была ваша задача как художника спектакля?

Это простая работа, незамысловатая, там всё на поверхности. У нас был крошечный бюджет, что характерно для Европы, а сцена большая. Плюс интересные люди, которых хотелось оставить на переднем плане. В спектакле звучит мысль о переходе от иерархического сознания с ритуализацией смерти к современному отказу от похорон: в прах кладут мешочек с семенами деревьев, закапывают — и человек превращается в дерево. Такая волнующая и красивая концепция. Но спектакль не столько про неё, сколько про людей и истории их жизни. Они просто переставляют стулья в незамысловатой трансформирующейся декорации. Её способность изменяться ведёт нас из мира, где звучит орган, к миру, где человек превращается в дерево. Я люблю подобные наивные образы, потому что к ним мы испытывает максимальный кредит доверия.

Во время спектакля между кресел в зрительном зале стоят туи. После показа в Театральном центре на Страстном зрителям предлагали забрать их с собой. Такая возможность есть в Финляндии?

Нет, в Финляндии у нас был договор с компанией, продающей деревья, чтобы нам их дали на спектакль и через три дня забрали обратно. А в России туи купили, и, чтобы они не пропали, предложили зрителям их забрать. Для меня это идеальная ситуация: кусты не выбросили, а Елена Ковальская ушла домой в обнимку с горшком, который высадит у себя на участке. Надеюсь, туя приживётся. Так постепенно мы окажемся в чудесном мире, похожем на сад.

«ПОГРАНИЧНОЕ СОСТОЯНИЕ»

На фестивале показали ещё один спектакль, над которым вы работали, — «Пограничное состояние». Он тоже о границах, только не между жизнью и смертью, а о территориальных: между Нарвой и Ивангородом.

Когда мы с режиссёром Юрой Квятковским поехали в Нарву, то предполагали, что будем изучать распавшиеся семьи, проблемы разделения близких людей по обе стороны границы. А вышло всё иначе. Граница там очень легко переходится. Есть некоторые люди, их называют «мыши», они носят продукты и сигареты туда-сюда, ходят из одной страны в другую по нескольку раз в день. Оказалось, что самые значимые границы проходят внутри человека.

Когда московские актёры в столице решают рассказать про Нарву, возникает вопрос: «зачем?» — Но всё просто. Потому что это про нас. В Москве дистанция внутри человека даже более очевидна. В нашем кругу есть люди, которые могут недоедать, чтобы купить себе модные кроссовки. И чтобы эту внутреннюю дистанцию подчеркнуть, в спектакле стала очень важна озвучка: актёр на сцене следит за видео, на котором снят он сам в Нарве или Ивангороде, и озвучивает свои слова, пытаясь повторить движения губ.

Этот спектакль играется одновременно в России и в Эстонии разными составами артистов. Чем отличается эстонская часть?

Она совершенно другая. Там звучат эстонские истории, играют эстонские актёры. Даже декорация там иная — очень длинная линия, вытянутая по форме как граница. Из натянутых резинок складывается огромный белый экран — проницаемая структура, через которую на сцену входят и выходят актёры. Происходит совмещение видео с реальным существованием. Этот спектакль гораздо больше рассказывает про ситуацию пограничья, так как там людям важно себя идентифицировать.

Но есть сюжеты, вошедшие в обе версии. Например, потрясшая меня история двух братьев: один из них тренер, а другой — пьянчужка, сидевший в тюрьме. В финале успешный брат рассказывает, как заказал в интернете ноутбук — и его украли. Он говорит: «Наверное, его (брата) друзья и украли. Мне все говорят: "Ты повесь замок на дверь", а я не могу, я не понимаю, как, это же брат мой», — эта щемящая история меня так трогает! Она отражает в себе историю Нарвы, где живут 95% русских, даже не знающих эстонский. Да и как его выучить, когда на русском языке там говорят 95%. Такая вот уникальная ситуация.

Автор: Анна Юсина
Фото: oteatre.info
Made on
Tilda