ОБЪЯТИЯ СТРОЯТ МОСТЫ
Интервью с Ксенией Перетрухиной, куратором выставки «Человек размером с дом» и художником спектаклей «Смерть на работе» и «Пограничное состояние»
Первый международный фестиваль «BRUSFEST» неофициально начался с открытия выставки «Человек размером с дом», развернувшейся на пяти этажах Образовательного центра ММОМА и в каждом пространстве по-новому раскрывавшей личность Дмитрия Брусникина — актёра и режиссёра, ученика и педагога, творца, друга, Человека. О работе над созданием этой выставки, а также об оформлении спектаклей Семёна Александровского «Смерть на работе» и Юрия Квятковского «Пограничное состояние» Медиацентр фестиваля поговорил с художником Ксенией Перетрухиной.
ВЫСТАВКА О БРУСНИКИНЕ

Вы были активно включены в большинство событий, которые почти ежедневно проходили на выставке «Человек размером с дом». Каким стал для вас этот месяц?

Мне кажется, за этот месяц целая жизнь прошла. Меня на улице встречают люди, говорят: «Мы идём с выставки» — или — «Мы вчера были на выставке, можно я вас обниму?» — и мы обнимаемся. Наверное, нас Дима научил, что объятия строят мосты между людьми. Я настаиваю, что это часть его метода. Можно обнять другого человека и выразить свой интерес и своё принятие — это невербальное действие, в котором вы никогда не ссоритесь, гораздо важнее, чем слово.

Кто приходит на выставку? Наверняка не все посетители знали Брусникина.

Для меня это очень важный момент. Сначала я хотела написать два кураторских текста — «для тех, кто знал Брусникина» и «для тех, кто не знал Брусникина» — и повесить их рядом. Но к моменту открытия стало понятно, что для тех, кто его знал, не нужен никакой текст.

Есть ещё один важный момент. Долгое время своей жизни я посвятила современному искусству, создавая работы, которые интересны и нужны крошечной аудитории. А сейчас мне важно работать над проектами, связывающими поколения, доступными людям разных возрастов, чтобы и бабушка, и подросток, и мамочка с малышом — что-то для себя находили. Для этого необходима многоэтажная стратегия, где на каждом уровне прочитываются разные смыслы, не входящие друг с другом в противоречие. Такое искусство не разделяет людей на группы по интересам, а становится местом встречи этих разных групп.

Что было самым сложным в процессе подготовки выставки?

Это невероятно сложный проект: он занял полгода моей жизни, в него были вовлечены три организации [фестиваль «BRUSFEST», фестиваль-школа «Территория» и Московский музей современного искусства — прим. ред.]. Самым трудным было понять, как рассказать о человеке. Что рассказывать? Если произнести «биографическая и мемориальная выставка» — уже скучно, да? — Была попытка не сделать её такой. Например, на третьем этаже есть линии официальной биографии: родился-женился-получил орден… А другими буковками там же написана субъективная биография с совершенно другой иерархией: в Крым ходили, в палатках жили — вот что важно. Мы с вами сейчас в кафе сидим [на первом этаже выставки — прим. автора] и передо мной на стекле написано, что Дима ягодки любил, Брусникин — это неспроста. Это ведь даже не факт! Это замечание его друга. Оно важно? — У меня от него и мурашки, и нежность. Так складывается поэтический портрет человека. Мне важно, что Дима был очень любящим человеком, очень щедрым, он раздавал себя — и у всех есть кусочек Брусникина.

Вы не раз называли самым ценным из наследия Брусникина его метод. В чём он состоит?

Дима сформулировал очень важную мысль, что никакая, даже самая гениальная педагогическая система не вечна. Идёт время, и она нуждается в обновлении. А как её обновлять? Через что? — И он придумал индивидуальную педагогику: всматриваясь в студента, изобретал для каждого собственный педагогический подход. На мой взгляд, это грандиозно: не учить всех одному и тому же, а понять, в чём индивидуальность человека. И Брусникин её взращивал, пестовал. А ещё учился у молодых: вглядывался, обменивался опытом. Так его педагогика была обновляющейся и горизонтальной. Этот опыт принёс плоды, создав феномен Мастерской Брусникина. И нас штырит от их команды и магии, благодаря которой они смогли договориться!

Интересно, как формировался и вырабатывался этот метод.

Когда я начинала изучать биографию Димы, я этого не знала. Мне было важно, что он всегда находился в команде, в связке и — не в роли лидера. Младший брат, он тянулся за старшим, общался с его друзьями, читал те же книги и поступил в тот же институт. Потом появился Ефремов — любимейший учитель, гора, защита. У ближайшего друга Брусникина, Ромы Козака, тоже были выраженные лидерские качества. Рома был затейником и внешним руководителем, а Дима — внутренним. Когда Ефремов и Козак умерли, пришёл момент Брусникину стать главным, выйти из теневой позиции. И он выстроил свою систему как пелотон. Для тех, кто не совсем представляет, что это, расскажу: гонщики — велосипедисты, мотоциклисты — во время езды составляют геометрическую структуру, которая позволяет лучше преодолевать сопротивление ветра. Если ехать по одному, каждый покажет результат хуже, чем в команде. Птичий клин — тот же пелотон, птицы не преодолеют длинный путь в одиночку, они долетят только группой.

ХХ век научил нас подчиняться и отдавать приказы. Мы умеем хорошо существовать в иерархии: либо подчинённые, либо начальники — обе позиции комфортные и очень рабочие. Непросто существовать на равных, уважать собеседника, договариваться. Поэтому опыт Димы ключевой для XXI века. Он в своей мастерской организует этот пелотон и берёт на себя сопротивление ветра, чтобы мы все вместе дошли дальше.

«СМЕРТЬ НА РАБОТЕ»

Вместе с Семёном Александровским вы делали спектакль «Смерть на работе», российская премьера которого состоялась в рамках «BRUSFESTа». С чего началась работа над этим проектом?

В Финляндии Семёну предложил сделать спектакль про старение нации — это актуальная проблема для многих европейских стран. Семён вдохновился, взял интервью у гробовщика — кто больше него знает о старении — и постепенно проект сместился к исследованию темы смерти. Литературный редактор Хюде [Юкка Хюде Хютти, драматург спектакля «Смерть на работе» — прим. автора] помог в поиске четырёх героев: могильщика, бывшей актрисы, которая сейчас работает в похоронном бюро, кантора и разжалованного священника. Получился свидетельский театр. Я на этих гастролях смотрела, как волшебно живые люди — не актёры — существуют на сцене, и у меня был восторг. Это невероятно важный виток искусства, что они могут на большой сцене просто рассказывать про свою жизнь.

Как складывалась работа художника над этим спектаклем?

Это простая работа, незамысловатая, там всё на поверхности. У нас был крошечный бюджет, что очень характерно для Европы, а сцена большая. Плюс настолько интересные люди, что хотелось, чтобы они остались на переднем плане. И декорация рассказывает о переходе от иерархического сознания с табуированной темой смерти к тому, как сегодня люди могут отказаться от похорон: в прах кладут мешочек с семенами деревьев, закапывают — и человек превращается в дерево. Это же очень волнующая и красивая концепция. Но спектакль не про неё. Он про людей, которые рассказывают свою жизненную историю. А я просто придумала систему, как они переставляют стулья в трансформирующейся декорации. Она незамысловатая, но её способность изменяться ведёт нас из мира, где звучит орган, к тому, где человек превращается в дерево. Я люблю такие простые, наивные вещи, потому что к ним мы испытывает максимальный кредит доверия.

После показа в Театральном центре на Страстном можно было забрать с собой туи, которые стояли между кресел в зале. Такой возможности нет в Финляндии?

Нет, в Финляндии у нас был договор с компанией, продающей эти деревья, чтобы нам их дали на спектакль и через три дня забрали обратно. А в России туи купили, и, чтобы они не пропали, предложили зрителям их забрать. Для меня это идеальная ситуация, когда кусты не выбросили, а шестерёнка искусства так провернулась, что Елена Ковальская ушла домой в обнимку с горшком, который высадит у себя на участке. Надеюсь, туя приживётся. Так постепенно мы окажемся в чудесном мире, похожем на сад.

«ПОГРАНИЧНОЕ СОСТОЯНИЕ»

На фестивале показали ещё один спектакль, над которым вы работали, — «Пограничное состояние». Тоже о границах, только не между жизнью и смертью, а о территориальных: между Нарвой и Ивангородом.

Когда мы с Юрой Квятковским ехали в Нарву, то предполагали, что будем изучать распавшиеся семьи, проблемы разделения близких людей по обе стороны границы. А оказалось всё иначе. Граница там очень легко переходится. Есть некоторые люди, их называют «мыши», они носят продукты и сигареты туда-сюда, ходят из одной страны в другую по нескольку раз в день. Оказалось, что самые значимые границы проходят внутри человека.

Когда московские актёры в столице начинают рассказывать про Нарву, возникает вопрос: «зачем?» — Но всё просто. Потому что это про нас. В Москве дистанция внутри человека даже более очевидна. В нашем кругу есть люди, которые могут недоедать, чтобы купить себе модные кроссовки. И чтобы эту внутреннюю дистанцию подчеркнуть, в спектакле стала очень важна озвучка: когда актёр на сцене следит за видео, на котором снят он сам в Нарве или Ивангороде, и озвучивает свои слова, пытаясь повторить движения губ.

Этот спектакль играется одновременно в России и в Эстонии разными составами артистов. Чем отличается эстонская часть?

Она совершенно другая. Там звучат эстонские истории, играют эстонские актёры. Даже декорация там иная — очень длинная линия, вытянутая по форме как граница. Из натянутых резинок складывается огромный белый экран — проницаемая структура, через которую на сцену входят и выходят актёры. Происходит совмещение видео с реальным существованием. Этот спектакль гораздо больше рассказывает про ситуацию пограничья, так как там людям важно себя идентифицировать.

Хотя есть сюжеты, вошедшие в обе версии. Например, потрясшая меня история двух братьев, один из которых тренер, а другой — пьянчужка, сидевший в тюрьме. В финале успешный брат рассказывает, как заказал в интернете и купил себе прекрасный ноутбук — и его украли. Он говорит: «Наверное, его (брата) друзья и украли. Мне все говорят: "Ты повесь замок на дверь", а я не могу, я не понимаю, как, это же брат мой» — невероятно щемящая история, она меня так трогает! И она прекрасно отражает всю историю Нарвы, в которой 95% русских, даже не знающих эстонский. Да и как его выучить, когда на русском языке там говорят 95%. Такая вот уникальная ситуация.

Автор: Анна Юсина
Фото: oteatre.info
Made on
Tilda