ПОНЯТЬ И ПОЛЮБИТЬ ПРЕДМЕТНЫЙ ТЕАТР
Интервью с авторами спектакля «Наблюдатели»: режиссёром Михаилом Плутахиным, продюсером Петром Волковым и музыкантом Ильей Шаровым
14 ноября в рамках первого Международного фестиваля «BRUSFEST» состоится показ спектакля «Наблюдатели», поставленного в сотрудничестве Театра Предмета и Музея истории ГУЛАГа при поддержке Фонда памяти. Мы узнали у его создателей, чем отличается предметный театр от кукольного, каково работать с подлинными вещами, побывавшими в лагерях, и как спектакль на болезненную тему может быть светлым.
Ваш спектакль «Наблюдатели» сделан в формате предметного театра. Как вы можете охарактеризовать это направление?

Михаил Плутахин: Я для себя определяю предметный театр как спектакль, где главными действующими лицами выступают сами предметы. Там могут появляться ещё куклы и тени, актеры и музыканты — всё, что угодно, но главными будут предметы, основной упор на них.


То есть актеры — бонусом или как?


М.П.: Когда я должен был делать эскиз «Наблюдателей», сначала пребывал в потерянности, но попал на мастер-класс Яны Туминой, и всё как-то подсобралось. Очень важна мысль, что всё можно воспринимать как объект, то есть предмет: помещение, человек, свет, звук — всё является частью большого замысла, частью спектакля. Нет деления на главное и обслуживающее. Всё имеет смысл, во всём есть кусочек информации, а наша задача — считывать единицы этой информации и складывать из таких пазлов картинку.

Что нам даёт восприятие человека как предмета?

М.П.: Предметный театр отличается от кукольного тем, что, если кукольники берут предмет в руки, он для них становится персонажем. Актёры начинают его анимировать: делать глазки, ножки — как-то насиловать предмет. Мы же изучаем его возможности, проверяем границы, умения и таланты — и с ними работаем. Если воспринимать актёра как предмет, то я тоже начинаю изучать его границы, особенности, способности и работаю непосредственно с ними. Я не буду заставлять артиста, если он не акробат, делать акробатические номера. Плюс, смотрю на самого человека, внимательнее к нему отношусь, погружаюсь в него.

Как предметный театр вписывается в рамки документального театра?

М.П.: Готовя «Наблюдателей», мы работали с документами, читали биографии, слушали воспоминания очевидцев событий, всячески изучали экспозицию Музея истории ГУЛАГа, в пространстве которого работали, — это нас вдохновляло на создание спектакля. Плюс, сами предметы — это документ.

<в разговор включается продюсер Театра Предмета и соавтор концепции спектакля Петр Волков>

П.В.: В спектакле используются предметы, привезённые научными экспедициями музея из мест бывших лагерей с Чукотки и Колымы. Совершенно уникально, что музейщики не побоялись и предоставили нам возможность работать с подлинными артефактами из научного фонда, «запасников» музея.

М.П.: Благодаря смелости музейщиков у нас не было страха работать с этими предметами, боязни прикоснуться к ним.

П.В.: Без живого контакта с аутентичными находками был бы невозможен «ритуал возвращения памяти» — то, ради чего всё затевалось. Более полувека назад эти вещи унесли в землю свои истории и там в вечной мерзлоте хранили в неприкосновенности свой информационный код. Экспедиции музея их обнаружили и привезли. В рамках нашего спектакля эти предметы оживают и рассказывают свои истории. Есть две принципиальные трактовки названия «Наблюдатели». Согласно первой, наблюдателями являются зрители, согласно второй – предметы. Они делятся с нами своими воспоминаниями и наблюдают, как мы поведём себя здесь и сейчас. Ведь параллели между тем временем и событиями, которые происходят сегодня в стране, на мой взгляд, совершенно очевидны. И наш спектакль приглашает зрителя быть внимательнее к событиям настоящего.

Расскажите, как вы занялись таким типом театра?

М.П.: Женя Ибрагимов (режиссер спектакля "Дон Кихот. Послевкусие" в Боярских палатах СТД, где Михаил Плутахин играет главную роль – прим. автора) перевернул мой мир, заставил полюбить кукольный театр. После «Дон Кихота» захотелось этим заниматься. А как заниматься, если я не умею, не знаю, что такое кукольный и теневой театр? Пришлось самому изучать. Просторы интернета открыли мне глаза на предметный театр: это и Агнес Лимбос, и Пол Залум. Потом я подумал, что если хочешь что-то знать, надо учить этому других, тогда и сам научишься. Поэтому я пошел к детям, начал с ними делать зарисовки и эксперименты. СТД дал возможность посетить мастер-классы: Russian Unima, международный кукольный профсоюз, Като Чато. Я продолжаю учиться у Яной Туминой и Бори Константинова, ездил во Францию смотреть на современные тенденции кукольного мира. Там удалось попасть на предметные концерты и спектакли. Всё это интересно изучать и очень приятно, что находятся люди, которым тоже нравится этим заниматься. Хочется их собирать вокруг себя и двигаться дальше.

П.В.: Днем рождения нашего Театра Предмета единодушно решили считать дату первого показа «Наблюдателей» в рамках театральной лаборатории в Музее истории ГУЛАГа — 21 марта. Когда дата показа была уже утверждена, мы узнали, что 21 марта — Международный день кукольного театра. Прекрасное совпадение, по-моему: День рождения Театра Предмета в День кукольника. Знаковое. Многообещающее.

Есть ли у вас любимый предмет в этом спектакле?


М.П.: Мне нравится чайник — как предмет и как этюд. Возникает ощущение сказки и нежности. Сам факт чаепития и, вообще, завтрака — это знак комфорта, ощущение безопасности, когда можно попить чаю, согреться, набраться сил. И мне нравится, что в том кошмаре люди находили какой-то уют. В этой сцене всё очень трогательно, кружки начинают танцевать «березку», и я представляю, как на сцену приходят зэки — у них такой любительский театр, — танцуют этому чайнику «березку», он их ошпаривает, а потом нежно прилетают инструменты, говорят, что пора за работу, и они уходят. Для меня это такая сказка.

П.В.: Спектакль исключает ситуацию «кто не понял, тот дурак». Это игра, которая не только не имеет цельного сюжета, но и все истории в ней можно трактовать по-разному. У каждого они пробуждают свои эмоции, рождают свои ассоциации. Нет заложено однозначной трактовки — идёт работа воображения. Конечно, есть структура, чтобы совсем не заплутать, но, в целом, мы предлагаем зрителю максимально включить фантазию.

Спектакль строится на импровизации?


М.П.: Только первая его часть. Импровизация — нестабильный путь, она же может пройти по-разному и тоже требует структуры. Нам необходимо собираться вместе, притираться друг к другу, чтобы прийти к идеальной импровизации. Для меня это первый режиссерский опыт. Поэтому, когда проходит спектакль, мы делаем выводы и поводим работу над ошибками — учимся путем нащупывания и интуиции.

Ты сам играешь в этом спектакле. Каково тебе быть одновременно режиссером и актером? Ты же не видишь постановку со стороны…

М.П.: Нет, почему, я вижу. Сижу с музыкантами, и только в конце выхожу на сцену.

<к разговору присоединяется один из авторов саунд-дизайна спектакля Илья Шаров>

П.В.: Илья — руководитель ансамбля «Комонь», музыканты которого создали саунд-дизайн для «Наблюдателей» — отдельное вокально-шумовое представление. Это настолько живой музыкальный перформанс, что казалось невозможным отразить его партитуру на бумаге. Однако, Илья в итоге смог.

И.Ш.: Мы в Гнесинке (Российской академии музыки им. Гнесиных — прим. автора) изучали традиционные песни разных областей России. Среди них были произведения старообрядцев, которые сбежали из России после церковного раскола и жили на территориях Речи Посполитой (ныне на границе с Белоруссией — прим. автора). В XVIII веке они были сосланы в Сибирь и Забайкалье, где сохранили свою культуру, но те же песни со временем стали петь уже на другой манер — вязко, тягуче. Их переселяли целыми семьями, отсюда прикрепилось название «семейские». Труд их был вольным — они обрабатывали земли и снабжали продовольствием рабочих и каторжников, сосланных сюда же. У них мы заимствовали тюремные и каторжные песни. В спектакле используется одна песня из их репертуара и один инструментальный наигрыш Белгородской области. Остальная звуковая партитура для нас новая, вместе мы таким не занимались. Вот, например, импровизация с музыкальными инструментами: мы их не всегда используем по назначению — по чему-то можем стучать, во что-то дуть так, как туда не дуют никогда, или играть на обычных металлических кружках. Мы создаем шумы с помощью традиционных инструментов — варганов, колокольчиков, ложек, — но и голосами что-то имитируем, дурачимся.

В процессе создания музыки вы тоже учитесь?

И.Ш.: Да, и каждый раз это очень захватывающе: мы сидим в первом ряду, смотрим на ребят на сцене, с которыми должны слиться воедино. Это всегда процесс поиска. У нас есть определенные задачи, например, вначале мы слушаем стол и немножко ему отвечаем. Это очень тонко — иногда хочется начать самому проявлять инициативу, а нужно поймать полную гармонию, ведь мы один живой организм. В какой-то момент мы начинаем вести, тогда и звуки, и весь стол идут за нами. Получается, что сначала мы пытаемся прочувствовать ребят, а потом они нас. Эта часть очень важна, от неё зависит то, как дальше будет развиваться спектакль. Каждый раз погружаешься в это действие и в конце чувствуешь, произошло единение или нет. Чаще происходит, но как происходит — этого словами не передать.

А «Комонь» как расшифровывается?

И.Ш.: Это значит «конь». Мы нашли его в словаре слов, вышедших из употребления. Где-то на четвертой странице я его увидел. Стал дальше листать, а в голове этот «комонь». И понимаю, что больше никакое название не подойдёт.
Автор: Анастасия Баркова
Фото: Facebook.com
Made on
Tilda