ПОИСК В СЕБЕ ЖИВОГО
рецензия на спектакль сергея чехова и елены холодовой «жизнь мертвецов»
Сцена из спектакля «Жизнь мертвецов». Фото: Глеб Кузнецов
26 октября на Брусфесте прошли три показа «Жизни мертвецов», поставленной Сергеем Чеховым и Еленой Холодовой в краснодарском «Одном театре». Волонтёр Медиацентра Полина Негуляева поучаствовала в спектакле-бродилке и рассказала о его пересечениях с прошлогодним хэдлайнером фестиваля, который также был посвящён смерти.
В авангарде BRUSFESTа снова размышление о смерти, но в этот раз — в совершенно ином формате. Сергей Чехов и Елена Холодова создали спектакль-пазл, мозаику из независимых друг от друга фрагментов или этюдов, которые зритель самостоятельно собирает в полноценную картину. При движении по подвалу Нового Пространства Театра Наций публике предоставляется право выбора: оставаться на одной точке до конца эпизода, погрузившись в представление перформера, или курсировать от сцены к сцене, стараясь уловить впечатление от каждого мини-спектакля. Границы между локациями иногда кажутся непроницаемыми, но чаще условны: зритель не только может при желании пересечь их, но и слышит отзвуки того, что происходит в другой стороне коридора-склепа. Сам же сквозной проход по подвальному помещению сквозь броуновское движение людей напоминает о томлении души в Чистилище.
Сцена из спектакля «Жизнь мертвецов». Фото: Глеб Кузнецов
Тематически «Жизнь мертвецов» рифмуется с прошлогодней «Смертью на работе» Семёна Александровского, и всё же это очень разные режиссёрские высказывания. Александровский знакомил публику с профессиональной оптикой людей, работающих в индустрии смерти, предлагал обсудить практические вопросы, например, можно ли заново использовать гроб после кремации или что ложится в основу прощальной речи пастора. Его линейный нарратив выводил тему смерти из поля табуированных, преодолевая неловкость с помощью юмора и генерируя в восприятии публики спокойное отношение к естественному процессу умирания. В спектакле Чехова и Холодовой всего этого нет: действие подчёркнуто нелинейно, постоянная циркуляция зрителей обеспечивает горизонтальность, а вся постановка не предполагает профессиональных либо авторитетных мнений. Направленность этой работы обратна созиданию — в спектакле очень много разломов: конвульсивный танец, кричащая до разрыва связок и барабанных перепонок музыка, жесткий порнографический текст, внезапностью своего появления обнаруживающий мотив разрушения и в структуре постановки. При этом юмор, работающий как механизм самозащиты от травматического опыта, не вытесняет страх, но вместе с ним отходит на задний план перед любопытством исследователя.

Оба названных спектакля работают с принципом зеркальности; обращая внимание зрителя на самого себя, приглашают его ответить на вопросы о пределе жизни. Только если в «Смерти на работе» разговор касается формальностей: похорон и заранее приобретенного места на кладбище, — то «Жизнь мертвецов» обращается к чувственному опыту: зрителям предлагается шагнуть назад или вперёд, отвечая на вопросы перформера, касающиеся то интимных переживаний (любите ли вы или любимы? предавали ли раньше человека? ненавидите ли отца?), то телесности (считаете ли себя красивым? любите ли видеть себя голым?). В соседнем помещении на экран выводится трансляция с камеры, беспристрастным взглядом рассматривающей людей, оказавшихся в текущий момент времени в этой зоне. Внимание заостряется на мелочах: минута уходит на наблюдение за сапогом, затем — за движением ноги в нём. Живой взгляд зрителя отстраняется мертвым взглядом камеры, чтобы жизненный опыт можно было осмыслить с новой перспективы.


Сцена из спектакля «Жизнь мертвецов». Фото: Глеб Кузнецов
Некоторые вопросы не задаются зрителю прямо, но вводятся подспудно, как, например, вопрос о соотношении любопытства живого человека и обездвиженности покойника. В одной из локаций ожидание затягивается: люди минуту, две, три сидят в темноте и слушают пение птиц — пока из другого конца подвала не раздаются крики детей и разговоры. И пусть птицы на записи живые, но их голоса противопоставляются более активным проявлениям жизни, бурлящей в противоположной стороне коридора и переливающейся через край, — всё внутри просится туда. Кто-то встаёт и уходит, другие смиряют в себе порыв живого, чтобы дождаться конца эпизода. Терпеливые будут вознаграждены: они прочтут на экране историю о паранойе, рассказанную языком немого кино с титрами и музыкой тапера — и поэтика ретрофильма покажется лишенной жизненной силы по сравнению с современными активными потоками информации. Только есть ли у мертвых выбор? Обездвиженные своей могилой, они молча скользят взглядом по строкам, а иногда и вовсе забываются, задрёмывают.

По инерции очень хочется проследить в «Жизни мертвецов» чёткий сюжет, но эпизоды, рифмующиеся в горизонтальной плоскости, в вертикальной связаны, скорее, внутренней драматургической логикой: расхождение участников по разным сторонам площадки неизбежно ведет к дальнейшему их схождению в центральной точке. Эта схема повторяется неоднократно, воспроизводя модель дыхания и тем самым в очередной раз обнаруживая живое в структуре постановки. В финале всех приглашают присоединиться к танцу. Хотя прием банален, он работает: совместные движения под музыку снимают телесное и связанное с ним ментальное оцепенение, а множество индивидуальных траекторий сходятся в общую.

Сцена из спектакля «Жизнь мертвецов». Фото: Глеб Кузнецов
Обеспечить столкновение живого с мёртвым — главная задача «Жизни мертвецов». Каково это, быть похороненным заживо? А наблюдать такие похороны? Как живут бактерии внутри разлагающегося тела? Все эти вопросы провоцирует движение по пространству спектакля, а поиск ответа на них превращает постановку в факт личной биографии участника.

Спектакль-опыт особенно интересен тем, что в его анализе невозможно достичь финальной точки. В этом проявляется энергия «Жизни мертвецов» — постановки, полной разрушений и разломов, расколотой на сегменты, но живучей в зрительском сознании. Помещение человека в условия, где он вынужден искать в себе, а порой и в коллективном теле живое, дает очень полезную перспективу для осмысления смерти.


текст: полина негуляева
Made on
Tilda