ПОЕЗД ОКОНЧАТЕЛЬНО В ОГНЕ
интервью с алексеем нарутто, автором, хореографом и исполнителем спектакля «чёрное небо»

Фото: DOOMCC
Хореограф и танцор «Балета Москва» Алексей Нарутто представляет на Брусфесте премьеру перформанса «Чёрное небо», посвящённого экологической проблеме города Красноярска. Какие ещё вопросы поднимает эта работа и почему она касается каждого из нас, Алексей рассказал в интервью Медиацентру фестиваля.
Согласно информации Greenpeace, режим «чёрного неба» или неблагоприятных метеорологических условий (НМУ) — это период, когда загрязняющие вещества в воздухе городов накапливаются активнее всего. При НМУ значительно ухудшается и без того неблагополучная ситуация с загрязнением воздуха в больших промышленных городах, поскольку перенос и рассеивание выбросов вредных веществ в атмосфере зависят от силы и направления ветра, а также от температурной стратификации нижнего слоя атмосферы». Режим «чёрного неба» периодически вводится в Красноярске с 2012 года.
как возник замысел перформанса «чёрное небо»?

Всё очень просто. Я родом из Красноярска. Там живут многие мои родственники, друзья и знакомые. Возвращаясь на малую родину, я замечаю серьёзные негативные изменения экологической ситуации. Эти впечатления вкупе с общедоступной информацией о проблеме создали стойкое ощущение, что что-то не так. Для жителей города метаморфозы происходят постепенно и не особо заметны, я же вижу накопленный результат, который заставляет меня как художника на него реагировать.

как меняется экологическая ситуация красноярска?

Корни проблемы отсылают нас к советскому прошлому, когда проектировали этот город. Схема частного сектора, расположение предприятий и их удалённость от центра, наличие метро — множество факторов сходятся воедино и влияют экологическую, энергетическую и производственную обстановки. Невозможно найти главную причину, они существуют в комплексе. Проблемы с экологией появились, когда открылись ГЭС и алюминиевый завод [речь идёт о второй половине 60-х годов — прим. ред.]. Город рос, людей становилось больше, ситуация усложнялась. Ежегодные пожары усугубляют состояние атмосферы. Так формируется «чёрное небо». Правительство могло бы решить эту гору проблем газификацией всего города, но это слишком дорого.

все эти вопросы актуальны для красноярска и мест с похожей экологической ситуацией. а чем ваш перформанс будет интересен условному московскому зрителю, живущему в иных условиях?


Когда я жил в Красноярске, думал, что после переезда в Москву мои легкие будут уничтожены. Оказалось, наоборот, они немного расцвели. Всё относительно. Но правила формирования пространства вокруг себя и взаимоотношения с трудом на всём постсоветском пространстве одни и те же. В спектакле я поднимаю вопросы о культе производства, расцветшем в советское время. Мы невольно перенесли его в современность, он сросся с капитализмом и всё ещё продолжает завышать требования к телу и труду. Для постсоветских людей характерна сверхвыработка. Мне кажется, это одна из самых важных причин, формирующих «чёрное небо», которое висит над всеми нами.

Красноярск далеко не первый город, столкнувшийся с этой проблемой. В начале XX-го века смог покрывал Великобританию, загрязнение воздуха наблюдается в Челябинске и других промышленных городах, где функционируют предприятия, негативно влияющие на атмосферу. В Москве это тоже актуально. Я живу на Войковской и, когда гуляю там в парке, дышу свободнее, чем в центре города.

насколько хореографическая форма продуктивна в разговоре об экологии?

Тело сразу реагирует на экологические проблемы. Иногда мы это отрицаем и подавляем импульсы, пытаемся объективировать тело, отделить его от себя. Но оно первым отвечает на глубинные потрясения, не фиксируемые нами из-за работы, быта и каждодневных задач. Когда мы собирали интервью с людьми, живущими в зоне «чёрного неба», все герои описывали именно телесные реакции. Что происходит с дыханием, кожей, желудком, обонянием, зрением, органами чувств, с нашей оболочкой и ощущением себя в пространстве — этот анамнез и лёг в основу движенческого кода перформанса.

должен ли зритель обладать предварительной информацией об экологической ситуации с «чёрным небом» или хореографического кода достаточно для понимания вашего замысла?

Думаю, через тело и зеркальные нейроны — этот универсальный инструмент — зритель сам всё почувствует и осознает. Я не выхожу и не говорю: «Смотрите, какая проблема — «чёрное небо». Не бью себя в грудь и не задерживаю дыхание на 40 минут. Моя работа и конкретна, и абстрактна одновременно. В ней есть поле для интерпретаций: проблема многослойная, каждый сможет найти что-то для себя.

существует ли принцип создания хореографической партитуры, основанной на документе, или уникальные художественные решения появляются по мере погружения в материал?


Единого ключа к этому нет. Документ — это всё вместе: и моё тело, и информация, которую я собрал о городе. Художественная задача в том, как создать из этих документов музей в пространстве спектакля. Не классический, с которого можно пыль стирать, а живой музей.

ваш перформанс — это личное высказывание или способ привлечь внимание к проблеме?

Всё вместе. У нас был список вопросов для людей из Красноярска — как живущих в нём, так и покинувших город. Собранные интервью, проанализированные постдраматургом Андреем Жигановым, стали документальной составляющей спектакля. Потом с текстами и концепциями работали композитор Кира Вайнштейн и создательница видеоарта Ирина Елькина. Я тоже формировал физический код, отталкиваясь от интервью: движенческая часть стала откликом на документальные свидетельства. Информацию, где нет единого мнения, я собрал в суперпозицию взглядов и концепций. Мультиточка зрения вокруг феномена «чёрного неба» и информирует о проблеме, и манифестирует необходимость бороться с ней. Мы все в какой-то степени находимся под этим небом. Не только в буквальной интерпретации, но и метафорически, вспомним мандельштамовский «ворованный воздух».

то есть не всё сводится к экологической проблематике? какие символические и метафорические пласты вам было важно затронуть?


Нашей сверхзадачей было создать дискуссию, которая в реальности невозможна. Насколько чутко мы относимся к своему телу и пространству, к пространству другого, к культу власти и красоты? Условное «красивое небо» может быть некрасивым, перевёрнутым или вообще разрушенным. Мы спрашиваем себя, может, мы сами рушим культы, которые прежде пестовали или просто в бесконечном процессе разрушения не бывает сдвига? Или же этот сдвиг есть? — Очень интересно, как различные смысловые слои будут взаимодействовать, какой метатекст создадут.

в последние годы в европейском современном искусстве и театре часто появляются проекты, рефлексирующие на тему экологии. насколько ваша работа встраивается в эту тенденцию? можно ли говорить о жанре «экоактивистской хореографии»?

Я не причисляю себя к экоактивистским художникам. Мой перформанс встраивается в тенденцию экоактивизма, но его идея зародилась у меня задолго до обострения этой проблематики в искусстве. Концепция сложилась не сразу, должно было пройти время, чтобы накопить и сформировать смыслы. «Чёрное небо» заваривалось и настаивалось примерно три года. Пожары прошлого лета и вся экологическая ситуация Сибири и Дальнего Востока обострили ситуацию. Больше ждать было невозможно. Поезд окончательно в огне.

текст: александр рубцов

Made on
Tilda