Я ИССЛЕДУЮ ЧУВСТВО
СИРОТЛИВОСТИ
Интервью с Асей Волошиной, драматургом спектакля «Время, которое»
Бутусов поставил её «Человека из рыбы», Панков – «Маму», Рыжаков – «Оптимистическую трагедию». Ещё двадцать два режиссёра – российские и европейские – создали спектакли по её пьесам. Тексты этого драматурга переведены на английский, французский, испанский, польский и немецкий языки.

Медиацентру фестиваля «BRUSFEST» Ася Волошина рассказала о работе над пьесой, в сюжет которой входит правдивая история про героическое спасение материалов о постановках Всеволода Мейерхольда в конце 30-ых годов. По этой пьесе Семён Александровский поставил аудиоспектакль в Библиотеке СТД – «Время, которое».

Спектакль по вашей пьесе называется «Время, которое» Какое продолжение вы закладывали?

Хороший вопрос, но он к Семену Александровскому. Пьеса, которую я написала для этого проекта, называлась и называется «Время кода». Нехитрая фонетическая игра и указание на некий метасюжет: разгадывание, разархивирование другого, чужого времени, чтобы понять корни собственных паттернов и травм. Может быть, это чересчур прямолинейно. «Время, которое» шире. Каждый может продолжить сам – неважно, что режиссёр закладывал – всё на равных. Смыслопорождение происходит в сознании адресата. И это отвечает поэтике спектакля, который, как кажется, оставляет зрителю большое пространство для со-создания мира.


Постановка выполнена в нетрадиционной и непривычной для зрителя форме аудиоспектакля, радиопостановки. Текст писался с учетом этой формы? Существует ли он отдельно от спектакля?

Сейчас отдельно он существует в виде файла на моем компьютере. Думаю, что когда-нибудь, так или иначе, он возникнет на бумаге. В собрании сочинений, которое выйдет после моей смерти, он точно должен быть. Шучу / не шучу. Эта пьеса мне действительно дорога, герои дороги; и ход к сегодняшнему дню из прошлого. За этот ход я должна быть благодарна Семёну. Для него во всех спектаклях важно выстроить прямую связь с современностью, найти оптику человека XXI века – вне зависимости от того, к какому времени относятся события. Он очень требователен в этом отношении – и на этапе обсуждения, и дальше. Мне это созвучно. Вообще, мандельштамовское «и своею кровью склеить двух столетий позвонки» – это некая формула, тайная формула, которой многое подчинено. И в этом моем тексте и почти во всех остальных.

Что же до формы... Да, когда пишешь текст для спектакля, каким-то непрямым образом учитываешь форму воздействия, способ восприятия. Я изначально располагала действие в голове человека, сидящего в читальном зале. Даже конкретный стол отчего-то видела — за него и сама села, когда пришла, как зритель, и получила на выдаче коробку со спектаклем. Возможность привести в это же пространство моих героев, и создать эту призрачную связь, завораживала. Это, представьте, как поставить на сцене театра спектакль, где сюжет разворачивается на сцене этого театра, а персонажи – артисты, которые когда-то на ней играли. Но не так…


При создании этого текста вы работали с театром site-specific. Такой формат ограничивает драматурга, лишая творческого пространства или, напротив, дает дополнительные источники вдохновения?

Почти любое ограничение — кроме цензурных, конечно — подарок. Потому что позволяет сузить коридор. Понять, где будет русло. Если внешних ограничений нет, начинаешь сам себе их сочинять – это, впрочем, тоже интересная игра. Библиотека – идеальное пространство – и с точки зрения символики, и буквально. Здесь время пластами, здесь тени, здесь ты и с мировой культурой, и сам с собой. Единение. Очень сенсорно, очень чувственно. Каждый априори понимает про другого, что тот несет свою тему, свою книгу (и это наилучшая модель взгляда на другого, отношения к другому; так в идеальном мире должно быть). Знаете, наушники, которые надевает зритель, становятся как будто визуализацией этого. Они как рамка, которая указывает на то, что в голове каждого человека звучит свой спектакль.


Где в тексте проходит граница между реальной историей и придуманным сюжетом?

Реальная история о том, как две сотрудницы библиотеки после ареста Мейерхольда с большой опасностью для себя прятали материалы из его архива, стала импульсом, толчком. И, конечно, пьеса и спектакль – поклон этому и подобным подвигам. Этот факт реален, остальное вымысел. Герои, обстоятельства, коллизии.

Предполагается ли, что зритель будет воспринимать постановку как документальную?

Такой задачи нет. Есть задача – как при создании любого художественного текста, – добиться того, чтоб у мира был максимальный объем, чтоб в нем жизнь была. Форма дневниковых записей создает эффект документальности, да. Но никто никого не пытается обмануть. Это вымышленные дневники вымышленных персонажей. Они находятся в исторических координатах, поэтому важна достоверность языка, предметов, деталей, правда времени. Это художественный текст про время.


Вы написали главную героиню Милу студенткой ГИТИСа. Это связано с вашим театроведческим образованием? Как создавалась этот, отчасти автобиографический, персонаж?

Нет, это связано с тем, что героиня, конечно, должна была быть читательницей библиотеки — Мила даже проходит там практику. Она совсем-совсем не автобиографическая. Что-то общее — какая-то поколенческая трещина — у меня есть, скорее, с ее внучкой – современной художницей, которая исследует бабушкины дневники. Я исследую чувство сиротливости, которое мне представляется некой родовой чертой, стигматом, травмой человека, рожденного в России. Что же касается Милы... За год до написания «Времени кода» я делала для журнала «Замыслы» проект «Звук лопнувшей струны». Это была стопроцентно документальная пьеса на материале интервью великих гитисовских педагогов – об институте, о времени, о профессии. Она вышла приложением к номеру. Тогда, во время работы, я перечитывала монологи профессоров десятки раз, прямо жила в них, они были инсталлированы в мое сознание. Так что Мила, и другие студенты из этого временного пласта, и профессор, который в спектакле имеет честь говорить голосом Дмитрия Брусникина, – они не имели прототипов, нет. Но можно сказать, что я дала себе право их написать, потому что в моей жизни было погружение в контекст среды через прямую речь её героев.

При написании пьесы вы знали, что профессора озвучит Дмитрий Брусникин? Как вы относитесь к тому, что Семён Александровский выбрал на эту роль именно его?

Когда я отправила Семёну первый написанный эпизод из середины пьесы, чтобы показать, в какую сторону иду, он ответил, что хотел бы предложить роль профессора Дмитрию Владимировичу, а студентов – его ученикам. Так что этот голос зазвучал у меня в голове. Он был со мной всё время и был в пьесе.

Я не была знакома с Брусникиным в реальной жизни, только на сцене. Но есть люди такого масштаба, про которых просто знаешь, что они есть, что они часть дорогого тебе мира. Смерть в этом смысле ничего не меняет. Он и его театр остаются частью мира, как и всё, что продолжается.

Автор: Алина Мюльбейер
Фото: prmira.ru

Made on
Tilda