МОЛОДЫЕ НЕ ЗНАЮТ, КАК ОТНОСИТЬСЯ К ПРОБЛЕМЕ НАСИЛИЯ
Интервью с Аллой Сигаловой, режиссёром спектакля «#ЯнеБоюсьСказать»
Хореограф, режиссёр и автор спектакля «#ЯнеБоюсьСказать» Алла Сигалова рассказывает о том, как через искусство можно говорить о насилии, почему нам не спрятаться от этой темы и к чему надо быть готовым, обсуждая проблемы жестокости публично.
Ваш спектакль «#ЯнеБоюсьСказать» вошёл в программу фестиваля «BRUSFEST». Вы следите за документальным театром в России?

Для меня бум документального театра прошёл в 70-е годы. Поскольку вы молодые, вам кажется, что все это – новое. А мы это уже видели и в польском, и в немецком театре. Когда слишком много видел, сложнее воспринимать что-то, что преподносится как новшество, каковым на самом деле не является. Интересно следить за талантливыми вещами – будь то документальный театр или нет.

Чем отличается работа хореографа и режиссера-постановщика в документальном проекте?

Все зависит от того, каким ключом ты открываешь материал. Я никогда не занималась документальным театром. У документального театра немного другие законы, чем те, по которым сделан спектакль «#ЯнеБоюсьСказать».

Но вы решили обратиться именно к документальному материалу – историям женщин и мужчин, рассказанным в рамках акции #ЯнеБоюсьСказать. Удалось ли исследовать что-то новое в проблеме насилия?

Это очень пульсирующая тема, она есть почти в каждом произведении. И современных авторов, и предшественников. Здесь она просто вышла на первый план, поэтому очень сложно сказать что-то новое. Новым может быть материал, в котором ты находишь эту тему. Новое – это артисты и работа с артистом.

В интервью на Радио Свобода вы говорили о том, что некоторые студенты не хотели углубляться в проблемы жертв чужой агрессии.

Это была работа, которая очень проявила людей и, к сожалению, я столкнулась с тем, что эти проявления были абсолютно не цивилизованными. Я была поражена махровым консервативным пониманием вопросов гендера, насилия, допустимости агрессии. Мама должна бить своего ребенка – это воспитание. Для меня это дикость, для них – норма, что с этим делать?
Пришлось совершить большую работу. Но я боюсь, что ни мне, ни Диме не удалось хоть что-то изменилось в этих людях. Мне кажется, они, как относились к вопросу насилия с большой степенью допустимости, так и относятся. Я надеюсь, что сейчас они уже другие.

Как проходила работа над спектаклем?

Мы много читали, обсуждали тексты. Кто-то не хотел обсуждать, абсолютно отгородился. Внутри наших встреч мы читали страшные истории, и не все из них я посчитала нужным выносить на сцену. Мне кажется, что озвучивать некоторые тексты нельзя, – тогда в них теряется художественная составляющая и они становятся слишком агрессивными.
Даже те отрывки, которые были отобраны, большей части публики кажутся тяжелыми. Насилие – одна из тем, которая у нас настолько не обрабатывается публично, что люди боятся слышать острые вещи. Поэтому всё нужно делать постепенно.

Ставили ли вы задачу сохранить достоверность историй участников акции #ЯнеБоюсьСказать? Как вы определяли границу между написанной историей и вашим переложением этой истории в движения, танец?

В нашем спектакле нет прямой иллюстрации. Там используется способ противодействия разных полюсов. Я не хотела говорить об агрессии и танцевать об агрессии – это было бы слишком.

Сходу непросто вспомнить примеры, когда эту проблему исследовали через искусство танца.

На мой взгляд, суть этой темы затрагивается почти во всех классических и современных произведениях. Среди них есть замечательные. Мы не открыли Америки, просто у нас в стране эта тема в сегодняшней интерпретации редко проявляется.

Еще в «Служанках» (спектакль Романа Виктюка, 1988 – прим. автора) вы не побоялись художественных высказываний на смелые темы, и сегодня «#ЯнеБоюсьСказать» – один из немногих спектаклей, поднимающих вопросы гендерного неравенства. Имеет ли эта тема потенциал для развития в российском театре?

Я уже давно преподаю в Гарварде. Два года назад меня вызвал директор и сказал о том, что у них поменялись правила: прежде, чем обратиться к человеку, я должна спросить, как к нему обращаться – он, она, они, оно? О чем это говорит? Гендерный вопрос – острейший сейчас. В мире идут колоссальные изменения, а мы от них отгораживаемся. Это странно.

Если говорить о том, что мы начали тридцать лет назад в «Служанках», то с этой темой не можем разобраться до сих пор. А на нас уже навалились другие. И самое ужасное, что молодые люди не знают, как относиться к проблеме насилия. Они как были агрессивными в этом вопросе, так и остаются.

Может ли искусство в таком случае взять на себя социальную функцию?

Искусство ставит вопросы. Это не значит, что оно отвечает на эти вопросы. Но то, что искусство может транслировать их в публику, – это сто процентов.

Автор: Анастасия Фоломеева
Фото: stmegi.com
Made on
Tilda